Серж замурлыкал громче.

— Держу пари, ты разозлился на весь свет. Поделись своими чувствами со мной.

— Да не злюсь я.

— Нет, злишься.

— В жизни не чувствовал себя счастливее.

— Первый шаг — это признать, что протестуешь.

— Ничего подобного.

— Это протест.

— Вам кажется.

— Вовсе нет. Ты сидишь в смирительной рубашке, вынужден разговаривать с тем, кого открыто ненавидишь. Все заметно по твоим телодвижениям.

— Это из-за покроя одежды. Я просил снять ее с меня.

— Почему ты не признаешься, что злишься?

— Потому что я не злюсь, — ответил Серж. Он посмотрел на дипломы на стене. Алике Дорр. — Что это за написание — «Алике»?

— Мать решила назвать меня через «и», чтобы имя звучало женственнее, но эффект оказался противоположным. Я постоянно получаю кучу разной макулатуры из мужских журналов.

— Это вас раздражает? — спросил Серж.

— Интересно, — сказала доктор и начала что-то записывать.

— Вы не могли бы перестать?

— Если признаешь, что твои настоящие чувства…

— Послушайте, я представляю, что с вашей точки зрения мое положение не особенно радужное. Но я принадлежу к тому типу людей, которые видят стакан наполовину полным, а не пустым. Мне отпущена определенная доля здоровья, существует немало книг, которые я все еще хочу прочитать. Я ничего не могу поделать с тем, что от природы у меня хороший, положительный заряд. Даже находясь в бездействии, я исключительно бодр и жизнерадостен.

— Ты лжешь самому себе.

— Клянусь Богом, я говорю чистую правду. Так устроен мой разум. Каждую секунду, пока я еще жив, меня будто шарахает молнией: «Твою мать! Я все еще дышу! Великий день!» А в вашей книге написано, что именно это — проявление болезни?

— Нет, больным тебя делает клиническая жестокость.

— Я уже объяснял. Некоторые люди просто не подчиняются правилам, неуважительно относятся к социальным обязательствам.